КОРНИ РУССКОГО КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМА...И С КОГО СЛЕДОВАЛО БРАТЬ ПРИМЕР?

_________________


Александр Горянин

Главы из книги "МИФЫ О РОССИИ И ДУХ НАЦИИ"

На конференции издательства "Посев" летом 1999 года с докладом "Европа в политической традиции России" выступил профессор Александр Янов из Нью-Йорка, специалист по русской истории XIV-XVII вв, автор книги "Тень Грозного царя" и других важных работ. Не все доклады, прозвучавшие тогда на конференции, были напечатаны в изданиях "Посева", не был напечатан и доклад Янова. Возможно, он напечатан в другом месте. Положения, развитые в докладе, настолько важны, что я не хочу подменять здесь авторский голос даже самым добросовестным пересказом. Ниже, до конца главки "Корни русского конституционализма" следуют выдержки из доклада, сделанные по расшифровке магнитофонной записи с добавлением необходимых библиографических ссылок.

А.Л.Янов констатирует, что дебют российского конституционализма относят обычно к 1730 году, когда послепетровские шляхтичи повернулась против самодержавия. "Русские, - писал тогда из Москвы французский резидент Маньян, - опасаются... самовластного управления, которое может повторяться до тех пор, пока русские государи будут столь неограниченны… они хотят уничтожить самодержавие". Испанский посол герцог де Лирия доносил, что русские намерены "считать царицу лицом, которому они отдают корону как бы на хранение, чтобы в продолжение ее жизни составить свой план управления на будущее время... твердо решившись на это, они имеют три идеи об управлении, в которых еще не согласились: первая - следовать примеру Англии, где король ничего не может делать без парламента, вторая - взять пример с управления Польши, имея выборного монарха, руки которого были бы связаны республикой, и третья - учредить республику по всей форме, без монарха"

На деле, между 19 января и 25 февраля 1730 в московском обществе ходили не 3, а 13 конституционных проектов. И в этом корень беды: не смогли договориться. Когда же Анна Иоанновна разорвала "Кондиции" Верховного Тайного Совета (т.е. конституцию послепетровской России) разобщеность "верховников" помешала им воспротивиться этому.

Само их появление объясняют просто: мол, Петр прорубил окно в Европу, вот и хлынули европейские идеи. Это неверно. Еще 4 февраля 1610 г., когда конституционной монархией в Европе и не пахло, Боярская дума приняла вполне цельный, по словам Ключевского, "основной закон конституционной монархии, устанавливающий как устройство верховной власти, так и основные права подданных" ("конституцию Салтыкова"). Даже стойкий критик русской политической мысли Б.Чичерин, признает: документ "содержит в себе значительные ограничения царской власти; если б он был приведен в исполнение, русское государство приняло бы совершенно иной вид" . События 1610-13 гг. не дали конституции Салтыкова воплотиться в жизнь, но она явилась не на пустом месте. Она отразила уходящую вглубь веков русскую либеральную традицию.

В основе представлений, будто все либеральное и гражданское в России проникло через петровское "окно", лежит незнание фактов. Увы, русские предреволюционные интеллигенты выросли на этих представлениях и именно их передали, уже в эмиграции - молодым тогда западным историкам России - Р.Пайпсу, братьям Рязановским и др. Ложная концепция, расцветшая на почве этих представлений, гласит: Москва вышла из-под ига Золотой Орды преемницей этой орды, свирепым "гарнизонным государством".

На деле, Москва вышла из-под ига страной во многих смыслах более продвинутой, чем ее западные соседи. Эта "наследница Золотой Орды" первой в Европе поставила на повестку дня главный вопрос позднего средневековья, церковную реформацию, чья суть - в секуляризации монастырских имуществ. Московский великий князь, как и монархи Дании, Швеции и Англии, опекал еретиков-реформаторов: всем им нужно было отнять земли у монастырей. Но в отличие от монархов Запада, Иван III не преследовал противящихся этому! В его царстве цвела терпимость.

Пишет Иосиф Волоцкий, вождь российских контрреформаторов: "С тех времен, когда солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси - в домах, на дорогах, на рынке все, иноки и миряне, с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства... А от митрополита еретики не выходят из дому, даже спят у него".

Это прямое свидетельство, живой голос современника. Так и слышно, сколь горячи и массовы были тогда споры - "в домах, на дорогах, на рынке". Похоже это на пустыню деспотизма?

Соратник Иосифа, неистовый Геннадий, архиепископ Новгородский, включил в церковную службу анафему на "обидящие святыя церкви". Все понимали, что священники клянут с амвонов именно царя Ивана. И не разжаловали Геннадия, даже анафему не запретили. В 1480-е иосифляне выпустили трактат "Слово кратко в защиту монастырских имуществ". Авторы поносят царей, которые "закон порушите возможеть". Трактат не был запрещен, ни один волос не упал с головы его авторов.

Будь в Москве "гарнизонное государство", стремились ли бы в нее люди извне? Это было бы подобно массовому бегству из стран Запада в СССР. Литва конца XV в. пребывала в расцвете сил, но из нее бежали, рискуя жизнью, в Москву. Кто требовал выдачи "отъездчиков", кто - совсем как брежневские власти - называл их изменниками ("зрадцами")? Литовцы. А кто защищал право человека выбирать страну проживания? Москвичи.

Будущие русские князья Воротынские, Вяземские, Одоевские, Бельские, Перемышльские, Новосильские, Глинские, Мезецкие - имя им легион - это все удачливые беглецы из Литвы. Были и неудачливые. В 1482-м большие литовские бояре Ольшанский, Оленкович и Бельский собрались "отсести на Москву". Польско-литовский король их опередил: "Ольшанского стял да Оленковича", бежал один Бельский.

Великий князь литовский Александр в 1496-м пенял Ивану III: "Князи Вяземские и Мезецкие наши были слуги, а зрадивши нас присяги свои, и втекли до твоея земли, как то лихие люди, а ко мне бы втекли, от нас не того бы заслужили, как тои зрадцы" Т.е., он головы снял бы "зрадцам" из Москвы, если б "втекли" к нему. Но не к нему "втекали" беглецы.

В Москве королевских "зрадцев" привечали и измены в их побеге не видели. В 1504-м, например, перебежал в Москву Остафей Дашкович со многими дворянами. Литва требовала их высылки, ссылаясь на договор 1503 года. Москва издевательски отвечала, что в договоре речь о выдаче татей и должников, а разве великий пан таков? Напротив, "Остафей же Дашкевич у короля был метной человек и воевода бывал, а лихого имени про него не слыхали никакова... а к нам приехал служить добровольно, не учинив никакой шкоды".

Москва твердо стояла за гражданские права! Раз беглец не учинил "шкоды", не сбежал от уголовного суда или от долгов, он для нее политический эмигрант. Принципиально и даже с либеральным пафосом настаивала она на праве личного выбора.

Но едва свершилась самодержавная революция Ивана Грозного, православные потекли вдруг на католический запад. Теперь Москва заявляет, что "во всей вселенной, кто беглеца приймает, тот с ним вместе неправ живет". А король (Сигизмунд), сама гуманность, разъясняет Грозному царю, что "таковых людей, которые отчизны оставили, от зловоленья и кровопролитья горла свои уносят", выдавать нельзя.

Что же случилось во второй половине XVI в. в Москве? Что перевернуло уже сложившуюся культурную и политическую традицию? Примерно то же, что в 1917-м. Революция. Гражданская война. Цивилизационная катастрофа. В судорогах самодержавной революции рождалась империя и гибла досамодержавная, докрепостническая Россия. Утешает одно: ни опричный террор 1565 года, ни красный террор 1917-го не смогли извести либеральное наследие страны.

Говоря о европейской традиции России, мы говорим не о чем-то случайном, невесть откуда залетевшем, а о корневом и органичном. Эта традиция не сгорела и в огне террора, она не может сгореть пока жив русский народ. Европа - внутри России.

На определенном отрезке русской истории не мог не родиться симбиоз двух начал, либерального и абсолютистского. В письмах Ивану Грозному князь Андрей Курбский напоминает о старинных правилах отношений между князем-воителем и боярами-советниками (вольными дружинниками). Эти отношения, чаще договорные, во всяком случае нравственно обязательные и закрепленные в нормах обычного права, покоились на обычае "свободного отъезда" бояр от князя. Этот обычай служил лучшим обеспечением от княжеского произвола. Бояре просто "отъезжали" от князя, посмевшего дурно обращаться с ними. Сеньор с деспотическим характером не выживал в междукняжеских войнах. Независимость княжеских вассалов имела под собой надежное обеспечение.

В ходе превращения Руси из конгломерата княжеств в единое государство, уезжать стало "неудобно" или некуда. Тогда и возникло то, что не могло не возникнуть - симбиоз двух политических традиций, "абсолютная монархия, но с аристократическим, - по словам Ключевского, - правительственным персоналом". Появился "правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть".

Княжеский двор времен феодальной раздробленности был устроен так, что хозяйством управляли холопы, которые и были, как ни странно, правительственным классом. Дело вольных дружинников (бояр-советников) князя было воевать. Их участие в политике ограничивалось тем, что они (повторюсь) покидали сеньора с деспотическими замашками. В централизованном государстве, где право свободного отъезда себя исчерпало, они обрели нечто поценнее - выход на политическую арену, превратились в правительственный класс.

Уже в XIV в. Дмитрий Донской, победитель Орды, говорил перед смертью боярам: "Я родился перед вами, при вас вырос, с вами княжил, воевал вместе с вами на многие страны и низложил поганых". А сыновьям завещал: "Слушайтесь бояр, без их воли ничего не делайте". Долгий путь отделяет этот завет от статьи 98 Судебника 1550 года, налагавшей юридический запрет на принятие царем законов без согласия бояр. Почти два века понадобилось вольным княжеским дружинникам, чтобы его пройти, но они справились с этим. Они заставили власть считаться со своей аристократической организацией, превратив Боярскую Думу в парламент московского государства. Они научились сотрудничать с новым исполнительным аппаратом власти - с приказами (министерствами) и дьяками (министрами), наследниками холопов-управляющих княжих вотчин.

К середине XVI в. московская политическая машина продолжала обе древние традиции, ухитрившись соединить то, что шло от уклада княжеской вотчины с тем, что шло от вольных дружинников. Дело явно двигалось к либеральной, европейской конституции, к тому самому, что всего два поколения спустя предложит стране боярин Михаил Салтыков.

Именно против такого развития, подытоживает А.Л.Янов, восстала деспотическая традиция во главе с Иваном Грозным - и надолго сокрушила его...                                            источник : http://miroslavie.ru/library/goryanin/goryanin_9.shtml         ...

С КОГО СЛЕДОВАЛО БРАТЬ ПРИМЕР?

                                                                                                         А "...где в тогдашней Европе был ... либеральный и конституционный образец? В Англии жгла на кострах своих врагов Мария Кровавая; император "Священной Римской империи" Карл V (сын Хуаны Безумной) ввел инквизицию в Голландии, нагромоздил горы трупов в борьбе за всемирную католическую монархию и издал неслыханный по жестокости кодекс "Каролина" (рядом с ним русский "Судебник" 1550 года - образец евангельской кротости); во Франции восторжествовал абсолютизм, а ее король Генрих II полностью истощил страну в попытках завоевать Северную Италию; Филипп II Испанский объявил свое королевство банкротом и, чтобы отвлечься от денежных дум, поджаривал еретиков.                                    Вопрос о том, каким европейским примерам надлежало следовать России ... - благодарный вопрос..."

"...Примитивный взгляд на "Восток" как на нечто единообразно-деспотическое давно уже неприличен. Можно ли одной краской "деспотизма" мазать Китай, Индию, Японию, персов, арабов? А как быть с военно-феодальными демократиями, общинными демократиями кочевников, выборными организациями жителей орошаемых земель? Кстати, если бы княжества Руси действительно восприняли золотоордынские традиции, то мы вправе были бы искать в русской политической практике после XIII века следы влияния Великой Ясы, весьма толерантного свода законов Чингиз-хана.

В любом углу мира боролись и борются одни и те же противостоящие тенденции, отливаясь в очень похожие (как сюжеты сказок у разных народов) формы общественного устройства: вече и стортинг; русские "складнические деревни" XVI-XVII веков и Gehoferschaften Рейнской области XIV-XVIII веков; французский и японский абсолютизмы. И так далее.

Сравнивая средневековые города-республики Северной Европы, видишь, что система выборного правления в Новгороде и Пскове были заметно демократичнее, чем в близких, казалось бы, по устройству "вольных имперских городах" Германии . Где Запад, где Восток?

Разве параллельно с парламентаризмом в Европе не развивалось и не совершенствовалось абсолютистское полицейское государство? И коль скоро мы не ставим под сомнение европейские влияния на Россию, то вправе ли мы не замечать влияние абсолютистских примеров? Ведь Петр был младшим современником Людовика XIV. Задним числом легко говорить: из всех европейских примеров России следовало взять за образец для подражания Англию. Но разве не естественно, что, скажем, Екатерине II была ближе Пруссия (к слову, отменившая крепостное право только в 1807 году ) или Австрия (отменявшая его постепенно между 1781 и 1848 годами), были ближе абсолютистские княжества ее родной Германии?

Почему так уж ярок должен был быть для людей XVIII века пример парламентской Англии? Надо было обладать необыкновенным политическим чутьем, чтобы уже тогда разглядеть потенциал этой модели. Ее возможности по-настоящему стали раскрываться лишь во второй половине следующего века. Да и сама Англия, чья доля в мировом промышленном производстве составляла в 1750 году всего 1,9% (доля России равнялась 5%, Франции - 4%, германских государств в сумме - 2,9%, Австрии - 2,9%; зато львиная доля приходилась на Китай) , олицетво-ряла ли тогда сколько-нибудь серьезный экономический и воен-ный успех, который заставлял бы как-то особенно пристально к ней присматриваться?

Многие авторы убедительно показали, что на протяжении почти всей своей истории английский парламент оставался клубом богатых и влиятельных - менялся лишь состав клуба, вокруг чего, собственно и шла борьба. Парламент ничуть не помешал абсолютизму (согласно ряду историков, деспотизму) Тюдоров. Лишь постепенное снижение имущественного ценза с начала прошлого века и ряд избирательных реформ между 1832 и 1918 гг. (включая введение с 1874 тайного голосования на выборах; наши восторженные западники думают, что на "родине демократии" выборы были тайными и всеобщими всегда) сделали английский парламент и английскую демократию образцом в глазах мира. Но кто мог все это предвидеть за сто и двести лет?

А за триста? Что могло в 1610 г. послужить образцом для Михаила Салтыкова и Боярской Думы? Никак не английская модель. В это время на английском престоле сидел Яков I, беспощадный гонитель пуритан, который произвольно вводил налоги и принудительные займы, раздавал монопольные патенты, а главное, по семь лет не созывал парламент и даже издал трактат о том, что парламент не нужен.

Салтыков располагал куда более убедительными образцами. Посол в Польше в 1601-02, он имел перед глазами пример польской "Посольской избы" - палаты депутатов, не давшей возникнуть в Польше абсолютизму. Боюсь, правда, это не совсем то "западное влияние", которое обычно имеют в виду. Добрый пример Салтыков мог найти в устройстве чешского сейма, отлично уравновешивавшего интересы городов, панства и витязей (рыцарства) и успешно противостоявшего (опять-таки) абсолютизму. Увы, в 1620 чешские сословия были разбиты при Белой Горе баварцами, что пресекло самый удачно развивавшийся парламентаризм своего времени. Хорошее "западное влияние", не так ли? Представлять "Запад" как нечто цельное, непротиворечивое и всегда положительное - крайняя наивность...

Год смерти Салтыкова неизвестен, так что, возможно, он дожил до разгона английского парламента в 1629 году. Современникам этот разгон представлялся окончательным.

Но и это еще не все. Разве политическая традиция Европы не ведала склонности к прямой тирании? Sic volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas (так хочу, так велю, вместо доводов - моя воля) - этот принцип пришел не из Персии и не из Китая. Или, следуя логике Самуэли, нам следует объявить Людовика XI, Филиппа II Испанского, Оливера Кромвеля , Гитлера и Муссолини (а из мелких - Салаши, земляка Самуэли) - десантниками из Тартарии?

А сколько антидемократических мыслителей знала Европа, притом блестящих! Кстати, один из них, Жозеф де Местр, живя в 1802-1814 в Петербурге, оказал приютившей его стране услугу совсем не того рода, какую, согласно логике певцов Волшебного Запада, должен был ей оказать просвещенный и приятный во всех отношениях европеец. Жозеф де Местр искренне любил Россию и желал ей добра. И желая добра, вел активную интригу против М.М. Сперанского, против его проектов постепенного освобождения крестьян, против учреждения Государственной Ду-мы. Для де Местра не было ничего страшнее демократии и раз-деления властей. А интриговать ему было легко - он слыл интеллектуальной звездой Европы, с ним любил беседовать сам император Александр I, к нему прислушивался министр просвещения Разумовский. В том, что в 1812 году Сперанский был отставлен, а проект Государственной Думы на 93 года положен под сукно, есть и заслуга европейца де Местра. (Как немалая заслуга в появлении у нас ленинизма принадлежит европейцу Марксу.)

"                    http://miroslavie.ru/library/goryanin/goryanin_9.shtml

Рейтинг: 
Средняя оценка: 5 (1 голос).

___________________

___________________

_____________

_________________

_________________